Принцеска, вопрос на самом деле раскладывается на два совершенно разных сюжета, которые просто исторически слиплись в один образ — и это стоит сразу растащить по разным полочкам, потому что объяснение получается куда интереснее, чем «риск горячит кровь».
Начнём с токсинов, потому что тут всё довольно прозаично и совсем не романтично. Устрица — это фильтратор, она через себя гонит сотни литров воды в сутки и собирает всё, что в этой воде плавает, включая динофлагелляты, которые в определённые сезоны цветут и выделяют сакситоксин и его родственников. Сама устрица от этого не страдает — у неё попросту нет той физиологии, на которую эти токсины бьют, они заточены под натриевые каналы нервной системы позвоночных. Так что моллюск спокойно носит в себе нейротоксин, который для человека может обернуться параличом, а для него самого — просто ещё одна органическая молекула в тканях. Это не какая-то изначальная опасность устрицы как вида, это сезонное и региональное явление, которое мониторят санитарные службы именно потому, что оно непредсказуемо и не имеет вкуса, запаха или цвета — никакой инстинкт самосохранения тебе не подскажет. Отсюда и вся система контроля закрытых зон добычи, отсюда и репутация «русской рулетки» у людей, которые один раз слышали неправильную историю.
Но дальше начинается тонкость: то, чем по-настоящему рискует едок устрицы в девяноста девяти случаях из ста — это не нейротоксины, а банальные бактерии, в первую очередь вибрион, который любит тёплую воду и сырой моллюск без термической обработки. Это куда более частая причина неприятностей, чем экзотическое цветение водорослей, но звучит куда менее драматично, поэтому в фольклоре закрепился именно образ «опасного деликатеса с ядом», а не «продукта, который требует холодильной цепочки».
Теперь что касается статуса деликатеса — и тут риск, на мой взгляд, не главная причина привлекательности, хотя свою лепту вносит. Устрица стала статусным продуктом задолго до того, как у людей появилась микробиология вообще. В Древнем Риме их возили вглубь страны в специальных садках со льдом и морской водой — то есть сама логистика свежего сырого моллюска была дорогим удовольствием, доступным только обеспеченным людям. Это классическая история превращения «еды бедняков у моря» в роскошь: в девятнадцатом веке устрицы в Лондоне и Нью-Йорке были дешёвой едой портовых рабочих, их ели вёдрами в пабах. Дефицит и истощение естественных популяций — вот что на самом деле взлетело цену и статус, а не внезапно открывшаяся изысканность вкуса.
С афродизиаком история ещё забавнее. Знаменитая лабораторная работа испанских и итальянских химиков в начале двухтысячных действительно нашла в устрицах редкие аминокислоты — D-аспарагиновую кислоту и N-метил-D-аспарагиновую кислоту, которые в опытах на крысах стимулировали выработку половых гормонов. Проблема в том, что концентрации, нужные для эффекта, и реалистичная порция устриц на тарелке — это разные порядки величин, и перенос результата с грызуна на человека через пищеварение, мягко говоря, не доказан клинически. Зато у устрицы действительно очень высокое содержание цинка — один из самых концентрированных природных источников вообще, а цинк объективно нужен для синтеза тестостерона и общего репродуктивного здоровья. Так что слабая биохимическая база там есть, просто она работает не как «съел — почувствовал», а как «при системном дефиците цинка восполнение помогает гормональному фону в принципе», что вообще не то же самое, что миф обещает за романтическим столиком.
А миф древнее любой биохимии — Афродита родилась из морской пены, и форма раковины с самого начала ассоциировалась со всем женским и плодородным, отсюда и название богини в самом слове «афродизиак». Казанова, по легенде, завтракал десятками устриц, и это вошло в культурную память куда сильнее любой статьи в журнале о питании. Текстура и ритуал тоже работают на эффект: скользкая консистенция, лёгкий солёный укус, сам акт совместной трапезы руками, лимон, шампанское — это сенсорный спектакль, который мозг легко записывает в категорию чувственного, даже без всякой химии.
И вот тут мы подходим к самому интересному: риск действительно часть привлекательности, но не в смысле адреналина игрока, а в смысле доверия. Подать гостю или партнёру сырого живого моллюска — это маленький жест уверенности «я знаю, что это безопасно, я выбрал хорошее место», и совместное преодоление этого лёгкого первобытного «а вдруг» создаёт интимность не хуже свечей. То самое сравнение с «морской водой с характером» — это честная метафора: вкус устрицы действительно почти полностью состоит из контекста моря, минеральности и лёгкой сладости гликогена, и привыкание к нему сродни привыканию к сырой рыбе или острому сыру — обучаемое удовольствие, а не врождённое.
Так что граница между фактом и мифом проходит примерно так: токсичность реальна, но управляема и редка благодаря мониторингу; статус роскоши — следствие экономики дефицита, а не врождённой изысканности; афродизиакальный эффект — слабая биохимическая правда, обёрнутая в гораздо более мощный миф про богиню и куртизанов; а главное удовольствие там, где всегда было главное удовольствие в еде — в ритуале, текстуре и компании, с которой ты делишь тарелку колотого льда.
Но атмосфера действительно была особенная, тут с автором ответа согласен. 
Хотя про цинк было интересно узнать, хотя бы есть реальное объяснение, а не только красивые сказки.
Лучше реже, но спокойно.
Но если романтический ужин поднимает настроение обоим людям, то, может, и неважно, работает химия или настроение. Главное — чтобы вечер удался. 
Кто-нибудь знает ещё примеры такой "карьерной лестницы" среди продуктов? Любопытно почитать.