Начнём с Франции, потому что французы, разумеется, искренне убеждены, что именно они всё придумали правильно. Их крем-фреш — это сметана, которая решила записаться на курсы хороших манер. Жирность — от 30 до 40%, консистенция плотная, вкус нежный, чуть ореховый, без лишней кислинки. Главное отличие от сметаны — крем-фреш не сворачивается при нагревании, поэтому французы без страха добавляют его прямо в горячие соусы. Едят со всем подряд: с тартами, рыбой, мясом, намазывают на хлеб и добавляют в десерты. Гордость, как водится, зашкаливает.
Немцы идут своим путём и называют аналог сметаны незатейливо — Sauerrahm (произносится «за́уэррам»). Дословно переводится как «кислые сливки» — Sauer = кислый, Rahm = сливки. Это и есть немецкое название сметаны. Есть ещё шманд. Последний погуще и жирнее — настоящий любимец немецких хозяек при запекании картофеля и приготовлении мясных соусов. Немецкая кухня — она такая: надёжная, без выкрутасов, зато понятная, как расписание поезда в Мюнхене.
На севере Европы финны и скандинавы уважают сметанный продукт под своими именами: финский кермавиили, норвежский рёммегрёт. Последний — это каша, приготовленная прямо на сметане, которую едят с растопленным маслом, сахаром и корицей. Горячая каша из сметаны. Скандинавы явно не в курсе, что так можно, но делают это уже несколько сотен лет и выглядят весьма довольными.
Мексика, страна острых перцев и текилы, тоже не устояла. Местная крема — более жидкая, чуть солоноватая версия сметаны — подаётся к тако, энчиладас и блюдам, которые методично пытаются сжечь язык дотла. Крема здесь — единственный разумный шанс на выживание за обеденным столом.
А вот в большей части Азии, Африке и Южной Америке сметаны нет совсем. Просто нет — и всё тут. Другой климат, другие молочные традиции, другой взгляд на жизнь. Если предложить жителю Сингапура ложку классической сметаны, он вежливо улыбнётся и незаметно поставит тарелку как можно дальше от себя.
Иными словами, сметана частично покорила Европу, добралась до Мексики в собственном варианте, а весь остальной мир продолжает жить без неё — и, судя по всему, даже не подозревает, что теряет нечто важное.